Ручкина Ирина Александровна

Моя жизнь в Измайловской слободе

Жизнь моей семьи тесно связана с Адмиралтейским районом, а я постоянно проживаю в МО Измайловское.

На Псковской улице

Мой прадед (по папе) Николай Ручкин после получения вольной (отменили крепостное право в 1861 году) приехал на заработки в Петербург. Работал в строительной артели, построил себе каменный дом.

У него родился сын Александр Николаевич, который учился в гимназии, потом в Петербургском кораблестроительном институте, где впоследствии преподавал в должности профессора.

Александр Николаевич Ручкин (мой дедушка по папе) и бабушка жили в Санкт-Петербурге. Познакомились в 1906 году и два года встречались. Поженились в 1908 году. Бабушку звали Екатерина Павловна Родек. Она была певицей, пианисткой и приятельницей известной певицы начала XX века, исполнительницы романсов, артистки оперетты Анастасии Дмитриевны Вяльцевой. Проживали они на улице Псковской. Это был богемный дом, а квартира небольшая (я помню ее). Дома чувствовалась творческая атмосфера: приходили многочисленные гости. Дед купил в Торговом доме Шрёдера на Невском, 52 (магазин инструментов и концертный зал), и подарил на свадьбу бабушке небольшой кабинетный рояль производства компании К. И. Шрёдера.

В 1910 там же, на Псковской, родился мой папа. Тоже назвали Сашей — Ручкин Александр Александрович. Он проводил детство в Петрограде (в 1914 году город был переименован). Через семь лет брака дед мой не выдержал склонности бабушки к богемной жизни, они разошлись. Он забрал сына в пригород, поселились в Володарке.

В 1919 году открылась детская школа-колония «Красные зори» в усадьбе Михайловка возле Стрельны. Дед устроил его в трудовую колонию, где он проживал и получал образование (потом папа мой один раз возил меня туда — показать места своей юности).

Бабушка второй раз вышла замуж после 1917 года и родила сына, назвав его в честь Бетховена Людвигом.

Мамочка моя, Евдокия Васильевна Гасилова, когда была в семилетнем возрасте, проживая в деревне Курленево Ярославской области, осталась сиротой с двумя сестричками, двух и трех лет отроду. Ее отец и старшие братья принудительно были отправлены на Север. Сестер Олю и Анну она растила четыре года. Старшая их сестра уже была замужем и жила в другом доме. Когда маме исполнилось 11 лет, ее в Петроград «выписал» дальний родственник семьи Гаврила Андреевич Ларионов, чтобы она стала нянькой для его новорожденной дочки Лены. Она перевезла с собой и сестер. Там она и проживала, помогая по дому.

Прошло время. Папа закончил школу-колонию, вернулся в город, который с 1924 года стал именоваться Ленинградом, и пошел работать на сталепрокатный проволочно-канатный завод им. Молотова, учился на рабфаке. В Ленинграде Александр познакомился с Евдокией. Поженились они в 1935 году. Он привел ее на Псковскую, к бабушке, однако бабушка не приняла невестку — та была деревенской девчонкой, пусть и умница и красавица, а жених — из профессорской семьи.

Там родился в 1936 году мой брат Коля (на один год и восемь месяцев старше меня), а потом появилась я, в июне 1938 года. Папа принес меня из роддома на Псковскую. Практически сразу после пополнения семейства бабушка выгнала маму. Как рассказывала мама: «Свекровь подушку выдернула из-под моей головы и сказала своему сыну: „Женился на голодранке, вот и живи, где хочешь“». Родители и я с братом переехали на проспект Красных Командиров — так назывался Измайловский проспект с октября 1923 года.

Жизнь на проспекте Красных Командиров (Измайловском проспекте), дом №31

В 1938 году мы переехали в коммуналку в дом номер №31 по проспекту Красных Командиров. Когда я родилась, мама, конечно, не работала. Мамины сестры уже выросли, возможно, оставались жить у дяди Ларионова, точно не помню.

У нас была 18-метровая комната в коммунальной квартире № 4 на втором этаже, окна выходят на проспект. Вход в парадную — с проспекта, как вошли, повернуть налево, три пролета, на второй этаж. В квартире было всего четыре комнаты. Рядом с нашей — большая комната, в которой жили Мария Николаевна и дядя Коля, интеллигентная семья, дальше — комната дяди Кости, и еще была семья тети Мары с двумя мальчишками, в конце располагалась большая кухня, рядом с ней — дверь на черную лестницу с выходом во двор и спуском в подвал. Ванной не было. Родители, вероятно, ходили мыться в баню возле Балтийского вокзала, а мы, дети, были тогда маленькие. Нас мама мыла в оцинкованном корыте, которое использовала и для стирки белья.

Потолки были высокие, полы — обычные деревянные, окна — самые обыкновенные со шпингалетами. Ковров не было. На кухне стояла большая дровяная плита, длинная и по высоте как стол, с горизонтальной поверхностью. Плита кирпичная, а сверху — настил железный. Топка где-то сбоку, чтобы туда кидать дрова. Был подвал под домом, у каждой семьи имелся свой уголочек, там иногда баталии были: кто-то у кого-то взял без спроса полено. (Потом там организовали очень большое бомбоубежище. И, говорят, хорошее, куда во время бомбежек спускались все жильцы дома.)

Война 1941–1945 годов

22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война. Отец сразу в июне записался в ополчение. Насколько я помню, он поехал на рубежи. Но его в конце недели вернули, потому что не запустить было 11-й цех на сталепрокатном проволочно-канатном заводе имени Молотова на Васильевском острове, где он работал. Он был такой большой величины электрик — уникальный специалист. Изготавливали проволочные канаты (у него после победы была своя бригада, молодежь его очень любила). Папа остался на заводе на казарменном положении.

Блокада Ленинграда. Детский садик

Мамины сестры ушли на фронт. Когда началась блокада 8 сентября 1941 года, мама в детский сад устроилась ночной нянечкой. Мы там с ней находились — мой брат и я. Про детский сад я помню, что он располагался на 1-й Красноармейской улице. Как мне помнится, если идти от Троицкого собора, в сторону Московского проспекта, дальше от Державинского переулка, то второй дом красного цвета по левой нечетной стороне. Сегодня на нем адресная табличка № 3–5. Стояло здание недалеко от пересечения с улицей Егорова, на противоположной стороне. На нашей двери был прибит крест. Этот крест я до сих пор помню. Мы с мамой в детском саду жили круглосуточно. В субботу решили приходить домой, надеясь, что папа выберется на Красных Командиров (Измайловский).

Домой мы всегда приходили по субботам до весны 1942. Мы все надеялись, что папу увидим. Но он очень редко приходил домой, поэтому очень хорошо запомнились сухарики, которые он приносил. Это было замечательно. Их на целый день хватало, мы с братом их грызли. У нас еще было лакомство, называлось «макуха» — это отжимки, когда масло отжимают, остается жмых. Этот жмых — спрессованные куски (откуда они у нас были, я не помню) — можно было весь день за щекой держать. Наверное, все-таки через детский сад это попадало, потому что никто из наших знакомых не работал на фабрике, где отжимали.

У рабочих пайка была 250 грамм, и папа половину куска хлеба отрезал от этой паечки, всегда оставлял для детей. Он их копил, чтобы нам приносить. Мы с братом так ждали эти кусочки! У нас сохранился буфет (на даче сейчас стоит), на верхнюю полку которого мама убирала кусочки хлеба, потому что Коля был высокий, чтобы не достал. Я с братом ждала утро, когда нам мама эти засушенные корочки даст.
Я запомнила часовню рядом с детским садом. Мы в одну из суббот шли домой, нас застала воздушная тревога. Из больших черных громкоговорителей на улице и из тарелок-репродукторов в квартирах звучали слова: «Граждане! Воздушная тревога». Когда была тревога, то звук метронома из репродуктора в квартирах останавливался. На доске на домах были надписи: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна!» Тогда очень здорово работали команды ПВО (противо-воздушной обороны). Нас загнали куда-то (мне кажется, это была часовня). Мама рассказывала, что меня там во время налета окрестили, но как я не запомнила. Возможно, священник рядом оказался или мама меня начала крестить, чтобы уберечь от погибели. Я знаю об этом только со слов матери, но вот тот самый алюминиевый крестик я до сих пор храню.

Через несколько дней, в начале октября 1941 года, мы по пути домой опять попали в тревогу. Шли уже по Красных Командиров, рядом с домом №29, где размещалась типография. У них очень хорошее было для детей оформлено бомбоубежище. Мама плакала, говорила: «Наш дом рядом, мы добежим, пустите нас». Но нас не пустили. И слава богу, потому что тогда в наш дом попала бомба. Разрушился угол дома, выходящий на Обводный канал, а наша парадная была ближе к дому №29. Хотя наша квартира не пострадала. В открытых источниках сети Интернет можно найти фотографию с разрушенным углом здания от 2 октября 1941 года. Крыло здания, которое стояло на набережной Обводного канала, сильно разрушено. В дальнейшем построят новое здание на старом фундаменте.

Про детский сад я помню очень хорошо. Мама сказала, что я начала петь раньше, чем говорить. Я сидела на горшке и что-то мурлыкала. Поэтому как-то все эти военные месяцы легко и пережила. Я помню, что у меня была тряпичная куколка. Мама сшила сама и нарисовала рожицу. Больше игрушек не было. Вообще в садике должны были быть игрушки, но я запомнила только свою самодельную куклу.
Когда были бомбежки, мы так в детском саду и оставались. Нас там кормили. Я помню, что мамочка ночью чистила котлы, в которых днем готовили еду. Там, естественно, иногда оставались какие-то пригарочки. Она эти пригарочки умудрялась соскоблить и в мешочек собрать, возможно, хотела папе на завод пешком отнести от 1-й Красноармейской на Васильевский остров или дома нам сварить похлебку.

1942 год

Моя бабушка Екатерина Павловна умерла от голода во время блокады в начале 1942 года. Людвиг уже был юношей, он остался один. Людвиг к нам приходил на Красных Командиров во время блокады. Моя мама его кормила, что тогда было очень сложно. Во всяком случае, я помню, когда он приходил грязный, завшивевший, мама его обстирывала. Помню, что он принес ей большой золотой крест, хотел ей за помощь отдать. Она сказала: «Никогда не возьму, ни в коем случае, он тебе еще пригодится». Вот такая у меня была мамочка. Ни от кого ей ничего было не надо, она готова была всем помочь. Он выжил, но после победы следы его потерялись, такие были сложные обстоятельства. В квартире было очень холодно. Я помню, у нас была такая печурочка, все соседи у нас в нашей 18-метровой комнате собирались, каждый приносил какую-нибудь деревяшку. Мама говорила, что, когда нас не было дома, папа приходил, а в комнате было очень холодно. Он залез в платяной шкаф, зажег свечу и там, в маленьком пространстве, согревал воздух своим дыханием, так и заснул полусидя.

Мой братец Коля был крупный мальчик, он очень тяжело переносил голод. А я была малявкой всегда. Как-то даже не особенно голодала, но помню ощущение голода. Но я легче терпела. Как мама говорила: «Тебе хватало корочки хлеба». Но брату было плохо. Его, а заодно и меня, решено было отправить в эвакуацию на мамину родину в Ярославскую область (я туда после войны один раз ездила, когда уже взрослая была). Поэтому я очень хорошо помню Ладогу. Уже наступил 1942 год, весна, последний лед. Возможно, был март или апрель, а мне примерно три года и десять месяцев.

Как мы эвакуировались из Ленинграда

Мама поехала с нами в эвакуацию и осталась до самой победы. На грузовике она сидела рядом с нами. В кузов погрузили много детей. Все дети лежали кулечками, в одеяло завернутые. Была еще какая-то женщина на тот случай, если машина пойдет под лед, чтобы нас выкинули прямо в одеялах. Машина открытая, везде по днищу доски были разложены. Я видела идущую за нами машину. Всю жизнь с ужасом вспоминала ту машину, ведь у нее колеса по воде ехали. Я же не соображала, что там второй лед, и ожидала, что наша машина тоже пойдет под лед. Поездка, конечно, была ужасной. Брат Коля лежал без сил, ведь он совсем был дистрофиком.

В деревне нас, конечно, выходили, и Колюшка выжил. Были родственники в деревне, во-первых, старшая сестра мамы, моя тетя Маня, и кто-то еще помогал.
Папа оставался до победы на своем предприятии. Когда разрешили отлучиться, папа за нами приехал. До сих пор помню его фибровый чемодан, огромный бежевый. А в чемодане лежал раскрошенный хлеб и масло растительное ароматное. Его нужно было в блюдечко налить, посолить, макать хлебушек и потом вкусно есть. Мне тогда уже исполнилось семь лет.

Возвращение в Ленинград после победы в 1945 году

Квартира наша не пострадала во время войны, мы туда и вернулись. Узнали, что с января 1944 года проспекту возвращено историческое название Измайловский.
У соседа дяди Коли в комнате я увидела большой концертный рояль. Тогда я впервые познакомилась с этим инструментом. Хотя у бабушки на Псковской тоже стоял рояль, до начала войны я была слишком маленькой, чтобы его помнить, да и жили мы отдельно.

Потом повзрослевшие сестрички мамины пришли с фронта. Папа их поселил в нашей комнате за шкафом. Развернул шкаф боком, отодвинув от стены, за ним поставил одну кровать. Стало очень тесно в 18-метровой комнате. Жили вшестером несколько месяцев.

Папе поручили электрифицировать какой-то особнячок на Васильевском острове. Папа с коллегой Александром Трофимовым привел там все в порядок. За это выдали папе комнату на Бульваре Профсоюзов у площади Труда на Васильевском, в которую он отселил маминых сестер. Мама пошла работать в медицину.
Брат и я подрастали. Тоже становилось тесно. Возможно, родители нашли какой-то способ обмена. Через некоторое время мы с родителями переехали на 7-ю Красноармейскую улицу.

7-я Красноармейская улица

Мы оказались на 7-й Красноармейской, ближе к ул. Егорова, дом №16, кв. №4. У нас стало две комнаты. Это больше и лучше, чем одна на Измайловском. В квартире ванной также не было. Ходили в баню к Балтийскому вокзалу. Были камины в каждой комнате.

Я пошла в 1-й класс 1 сентября 1945 года в Ленинскую школу на Огородникова, д. №8 (сегодня Рижский проспект), второй дом от Лермонтовского проспекта. Там была и музыкальная, и общеобразовательная школа. Я туда поступила очень легко, так как я хорошо пела, меня приняли сразу. В конце первого класса полагалось давать отчетный концерт в филармонии. У меня была замечательная учительница. Она не учила со мной пьесы, она научила меня играть то, что я слышу, то, что я пою. Все пьески она давала мне кантиленные.

Мне предложили перейти во второй класс в десятилетку при консерватории. Я не хотела, ведь у меня и недалеко от дома школа замечательная учительница. Но дело в том, что в другой школе с 1-го класса немецкий язык учили. Поэтому мне посоветовали начать опять с 1-го класса.

Я пошла 1 сентября 1946 года повторно в 1-й класс. Конечно, тогда было обидно, зато уже с 1-го класса там на немецком преподавали ритмику, это же здорово. Это было интересно. Эта школа была на переулке Матвеева, дом №1. Трамвайчик №6 ходил от Измайловского проспекта в сторону реки Фонтанки. Остановка была в районе 10-й Красноармейской улицы. Я помню, что очень часто забывала портфель в трамвае, расстраивалась, а папа говорил: «Никогда не расстраивайся». Он брал ткань, прикреплял ручку и делал своими руками мне новый портфель. Ехала до Театральной площади, там выходила, шла по улице Декабристов на переулок Матвеева. Делала это быстро и легко. Я очень хорошо помню свою школу, были замечательные учителя.

Дома я играла на рояле К. М. Шрёдера. Этот рояль от бабушки достался. Еще сохранился в войну в ее квартире один шкаф, на котором уже после победы обнаружили шесть килограмм шоколада довоенного выпуска. Она, наверное, когда вела богемную жизнь задолго до войны, убрала туда и забыла про них. Соседи, конечно, после смерти бабушки воспользовались ее мебелью, надо же было им чем-то топить свои буржуйки. Самое интересное, что из мебели ничего не осталось, но конфеты никто не обнаружил. Бабушка умерла от голода. И Людвиг голодал, не подозревая о них. Соседи рояль пожалели, его свезли в красный уголок в бывшее помещение ЖАКТ (жилищно-арендное кооперативное товарищество), где он всю блокаду в сырости простоял. После нашего возвращения из эвакуации пришлось через суд рояль возвращать. Я ходила в суд, чтобы доказать, что являюсь внучкой и забрать инструмент. Соседи увидели меня и сказали, что я «вылитая Екатерина Павловна», так была на бабушку похожа. Рояль вернули нашей семье, и мы перевезли его на 7-ю Красноармейскую. Папа начал восстанавливать инструмент. У него все молоточки разбухли от сырости. Он носил на работу по две-три штучки. Там сушил, склеивал. Не жалел ни сил, ни времени на реставрацию.

У нас так и были две комнаты в коммуналке: 24 метра — проходная и 16 метров — маленькая. Рояль поставили в большую комнату. Мы с братом поселились в маленькой, там было одно окошко. Приемничек в углу стоял, папа сделал себе скамеечку и слушал там радиопередачи. Это было любимое папино место.
В школьные годы я была юннатом и ходила заниматься и изучать зверей в зоосад, который в 1951 году переименовали в Ленинградский зоопарк. Можно сказать, что выросла там. Есть две книжки про зоопарк, в которых имеется моя фотография. Я видела медведя Гришку, который пережил блокаду. Сотрудники выхаживали зверей во время войны. Мне рассказывали сотрудники про бегемотиху Красавицу, которая пережила войну, и про сотрудницу Евдокию Дашину, которая ухаживала во время блокады за ней. Много животных погибло от бомбежек, но из оставшихся никого не съели во время голода.

Была соседка Анна Ивановна — бабуля такая, у нее в коридоре была комната. У Анны Ивановны была племянница, которая жила на 12-й Красноармейской. Я ходила к ней в гости, так как любила животных, а у нее жила собачка. С ней она и приходила к Анне Ивановне. А у меня на рояле лежала пачка нот, которые переехали с Псковской улицы вместе с роялем. На нотах имелись дарственные надписи для моей бабушки от ее подруги певицы А. Д. Вяльцевой. Когда племянница узнала, что есть эти ноты, захотела их себе, ведь у нее дома тоже был инструмент. Так, потихонечку, по одному экземпляру, мама, добрая душа, передарила ей все ноты. У меня где-то остался один последний экземпляр. Меня, школьницу, как-то это не особенно волновало тогда. Ну, есть ноты, ну, подумаешь, надпись дарственная от некогда известной женщины, которая уже давно скончалась в 1913 году (похоронена на Никольском кладбище Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге).

Мы жили на четвертом этаже. Наши три окна, крайние от торца здания, выходили прямо на 7-ю Красноармейскую. Во дворе был садик (он и сегодня сохранился), из окон его хорошо видно. До сих пор растет огромное дерево у ограды, которое, вероятно, пережило войну. За нашим домом еще был такой проходик, и там тоже какая-то пристроечка была, одноэтажная, по-моему. Играть нам было где и гулять. Я всегда была маленькая, но очень самостоятельная. Прохожие мне всегда помогали в трамвай войти. Я у всех вызывала желание помочь. Ездила в школу одна. Я школу закончила, когда жила на 7-й Красноармейской.

Я собралась поступать, как полагается, в консерваторию, была программа сделана для конкурса П. И. Чайковского. А я не пошла в консерваторию, так как мамины сестры сказали: «Какая консерватория? Разве музыка — это профессия?». А поскольку у меня с физикой всегда хорошо получалось, я без труда поступила в институт им. М. А. Бонч-Бруевича на вечернее отделение.

Когда жили на 7-й Красноармейской, я познакомилась со своим будущим мужем Дмитрием Орешковым в клубе Центральной железной дороги на ул. Тамбовская. Родители моего избранника до войны были железнодорожниками.

Замуж я вышла в 19 лет. Муж — Дмитрий Петрович Орешков, житель блокадного Ленинграда, который всю блокаду оставался в городе. Мы расписывались в ЗАГСе на Советском переулке, примерно между 6-й и 7-й Красноармейкой (видимо, автор имеет в виду Дом Синягина на 7-й Красноармейской, 25, где, по воспоминаниям людей того времени, действительно находился ЗАГС — прим. ред.). Нас не стали регистрировать, когда мы первый раз пришли. Я в каком-то платочке на голове не выглядела на 19 лет, сказали маму позвать. Мы через неделю снова пришли. Димочка их уговорил, расписали нас. Это было 5 ноября 1957 года.

Димочка к нам переехал, тем более, он тогда уже бы один как перст. Дима рассказал о своем военном детстве. Старший брат Борис ездил с другими подростками на поля осенью 1941 года собирать мерзлый картофель, который в народе называли «тошнотики». Средний братик, 12-летний Юрик, и дедушка умерли зимой от голода в блокаду в 1942 году. В ноябре 1942 года Бориса призвали в армию, он ушел на фронт. Отец Пётр тоже был на фронте. Маленький Дима вместе с мамой хоронил Юру. Тогда мама Анна, чтобы сохранить младшего сына Димку живым, продала комнату на Васильевском острове. Димочка все время потом вспоминал чудесную комнату, невероятно широкий подоконник, на котором он в блокаду располагался. Он мне много рассказывал, как авиабомба упала осенью 1941, не разорвавшись, как за ней приезжали и забирали. Он на полгода был младше меня, но помнил лучше меня (он родился в феврале 1938 года). Мама его швейные курсы закончила перед войной. Она всех обшивала, тем самым помогала семье как-то выжить. После смерти Юры мама решила все абсолютно продать за мешок крупы. Переехали тогда в трущобы на Лиговке, но Димочка выжил. Отец после победы домой не вернулся: он завел новую семью. Мама его уже в 1952 году умерла. Осталась после нее только швейная машинка. После этого, в возрасте 13-ти лет, он находился на попечении родительского комитета. Он невероятно коммуникабельный был. С замечательным характером.

С самого начала, как только мы познакомились, он у нас находился. Мои родители его сразу приняли как своего. На свадьбу мне он подарил швейную машинку своей мамы. Он действительно был замечательный, ведь трудно было после войны: ничего не купить — ни одежды, ни еды. Он сидел, чинил одежду, швейную машинку содержал в порядке. Моя мама не могла его отпустить, потому что это жилье на Лиговке было ужасное. Мы пытались с Димочкой туда поселиться, но туда вернулся с войны старший брат Борис, привел жену, отношения не сложились. Мы сразу ушли оттуда.

Мужа забирали в армию на три года, когда ему исполнилось 23. Когда он вернулся, я завела для него собаку и ходила с ней на выставки.

Я не закончила институт. Работать надо было, деньги зарабатывать на жизнь. Тяжело жилось тогда. Работала прибористом 5-го разряда в радиолаборатории на Васильевском острове четыре года. Однажды сижу, паяю блочки́ и слышу объявление по радио: «Объявлен дополнительный прием в музыкальное училище при консерватории». Я папе рассказала. Мама и ее сестры сказали: «Нет, не надо тебе. Заканчивай последний год в институте, у тебя будет диплом». А папа сказал: «Точно, давай заканчивай, диплом уберешь в сундук и будешь до старости сидеть в лаборатории с паяльником». Он меня поддержал документы подать в музучилище при консерватории. Я, конечно, поступила очень легко, ведь закончила школу 10-летку, а туда принимали после 8-го класса. Я училась и работала музыкантом, у меня уже появились ученики. Работала музыкальным руководителем в разных детских садах. Димочка работал в НПО «Источник».

Мой отец умер в 1968 году, не увидев внука. Мой сын Максимочка родился в 1969. Тесно уже становилось. Я водила его в ясли на Московском проспекте на пересечении с 7-й Красноармейской. Напротив него, через дорогу, сегодня устроен сад «Олимпия». А во время блокады там была барахолка. Папа сказал маме: «Продавай все, что хочешь. Ничего не жалей. Только выживите!». Я помню, как мы с мамой костюм песочного цвета — брюки и пиджак — обменяли на буханку хлеба. Когда шли домой, то половину буханки незаметно съели.

12-я Красноармейская улица, дом №34, литера «А»

Потом мы с мужем решили разъехаться с мамой. Ведь уже была молодая семья с подрастающим ребенком. Искали обмен. Поменялись с 7-й Красноармейской на 12-ю. Мы переехали, когда моему сыну было два с половиной года, в 1971 году.

Моя мама переехала на Дровяную улицу на пересечении с проспектом Огородникова, в одну комнату в коммунальной квартире.

Родилась в 1974 году моя дочь Света. Мама ее увидела. Вскоре умерла в том же году.

Рояль перевезли. Он до сих пор у меня в большой комнате стоит.

В парадной сохранилась дореволюционная напольная плитка с рекламной табличкой конторы Линдера (такие есть во многих парадных Санкт-Петербурга)
Камин уже не действует, рядом — старая шахта лифта. Новый лифт был устроен со стороны улицы несколько лет назад.

В квартире потолки высокие — 3,5 метра, с оставшейся местами лепниной, второй этаж, окна на 12-ю Красноармейскую. Коммунальная 6-комнатная квартира с анфиладными дверьми по стороне 12-й Красноармейской. У нас была комната 24 метра. Рядом была 17 метров — бабушка и дедушка. Им вскоре дали жилье, нужно было переезжать, а у них выход через коридор такой узкий в одном месте, что только табуретку пронести можно. Им в жилконторе сказали, что можно через свое широкое окно мебель спускать или попросить соседей открыть анфиладную дверь в их комнате. Дверь была закрыта. Мы отодвинули мебель, сняли обои, разобрали доски и открыли дверь. И после выноса мебели и отъезда соседей оставили эту комнату себе, хотя на нее были еще желающие. Оформили на свою семью.
Еще была в квартире комната в шесть метров возле кухни (бывшая комната прислуги), в которой проживал пожилой одинокий мужчина. Через много лет мы выкупили у него комнату.

Еще в коридоре был отгорожен участок — получилась еще одна комната в девять квадратных метров. Туда в блокаду из другого города переехала женщина Эльми Яковлевна. Требовались рабочие на заводе на станок — выпускать для фронта что-то. Она всю жизнь говорила, что живет в собачьей будке. Была одинокая. Она полюбила моего сына Максима, играла с ним, вместе готовили на газовой плитке на кухне. После ее смерти комнату передали нам.

Кухня у нас большая. Я помню, когда только переехали, там с соседки спорили и ссорились, кому плиту мыть. На кухне двойная широкая дверь на черную лестницу. Наружная закрывается на большой старинный крюк, а на внутренней сохранилась старинная ручка. Под широким окном на огромной кухне и широким подоконником — холодный шкаф для хранения (по таком же типу позже сделали «хрущевский холодильник»).

Окна, выходящие на 12-ю Красноармейску, имеют форму арки. Форточки расположены низко, над подоконником.

Вот в этой квартире уже имелась ванная комната и отдельный туалет. В каждой комнате был камин. В нашей мы сразу его разобрали, так как много места занимал.

Прошло много лет…

Мой муж стал химиком. Руководил 40 лет лабораторией. Работал с мебелью.

Когда исполнилось 25 лет со дня свадьбы, мы с мужем пришли в знаменитый гастроном «Стрела» и получили там праздничный набор продуктов. Он располагался на углу 7-й Красноармейской и Измайловского проспекта, д. №16/30. Там продавались хорошие товары.

Еще через четверть века нас пригласили в ЗАГС на 1-й Красноармейской на торжественное поздравление с 50-летним, а потом и с 60-летним юбилеем семейной жизни. Мы 63 года вместе прожили. Мужа не стало 5 мая 2020 года. Сын уже взрослый, проживает со мной в квартире. Дочь выросла, родила мальчика. Живут отдельно от меня. Я люблю ездить на дачу.

На Лермонтовском проспекте, д. №51, литера «А», прямо из окон я вижу детский приют «Кроха». Замечательная организация, там работает Соколова Татьяна Викторовна. Последние 30 лет я туда приходила как волонтер. Проводила музыкальные занятия, праздники, мы выступали со своим концертом в Троицком соборе. Я вела активную жизнь до 2020 года. Сегодня меня приглашают на большие концерты в этот приют.

В июне 2026 года меня поздравили с днем рождения, придя ко мне в гости, представители администрации Адмиралтейского района. А еще я получила письмо по почте с поздравлением от президента.

Я постоянно вспоминаю свою жизнь на Красноармейских улицах и Измайловском проспекте, что находятся в Измайловской слободе.